В национальном парке в центре города, ведомых, подростками, преисполненными важности за вверенную им жизнь более маленьких сверстников - последние восседают на лошади с гордым и чуть наглом видом ковбоя. В лесу в выходные, с толстыми наездницами на спине, когда машины не помещаются на стоянке - так много привезенно имениников, пива и собак. В лесу на неделе, когда все пустые банки пива уже подобранны, а единственные встречающиеся собаки – ослы; лошади скачут быстро, счастливые внеурочным визитом хозяина в конюшню. В выходные они так быстро скачут только обратно в стойло. В кибуцах и мошавах, конюшни - дело обычное. Их построили ешё во времена Бен-Гурионовских сельскохозяйственных субсидий, лошади закупались тогда наряду с трактарами и комбайнами. Начинали с двух, после 67-ого покупали ещё пять, потом прогорала хлебная фабрика, потом завод по производству часов, потом птичий комбинат, лошади же по-прежнему бегали по кругу. Проснувшись как-то в доме на окраине Иерусалима, я обнаружила в 200-ах метрах от дома только что построенный загон и пару резвящихся лошадей, пока ещё не объезженных. Накануне там не было ни лошадей, ни загона.

Среди арабов, лошади вообще обычное дело. Их приобретают тринадцатилетние мальчики на первую получку. Худых, рёбра во все стороны, с видом загнанных, но не сдавшихся ослов. Их окатывают водой, вне зависимости от погодных условий оставляя сохнуть на лужайке перед домом, тыкают мордой в грязный субин, неочищенный и пропахший помидорами, и подковывают на три ноги пока не заживёт рана на четвёртой. Я пробовала ездить на такой твари, попросив одолжения у соседских арабов. Лошадь, почувствовав лёгкую руку седока, кинулась через Лодовский, негигантских размеров пустырь в сорону местной таханы мерказит. Наверное хотела уехать обратно в Египет. Там бы она чтилась наполовину породистой, арабской, и её худая заостренность была бы признаком вида, там бы на неё положили бархатное одеяльце с кисточками, не затягивая его окаменевшими от засохшего пота ремнями из кожезаменителя на беременном животе, там бы её пастбищами была целая пустыня, бескрайняя – всегда, и такая вкусная -весной. Как моя новая арабская знакомая собиралась добраться до страны отцов, я не знаю, слава богу мне удалось остановить её в полуметре от колес трогавшегося с остановки автобуса. Наверное она вспомнила, что лошади должны истерически бояться машин - железных жеребцов,- и что им нельзя бегать по асфальту - подковы врезаются гвоздями в ногу. Возвращались мы шагом, я - спешившись, в роли бурлака.

То ли дело перуанские лошади. Те машин совсем не бояться. Наоборот, они принимают технократический вызов и рвуться добраться до заснеженного плоскогорья первые. Машины же пасуют перед каменистыми склонами. Считается, что перуанские Пасо были привезенны в 16-ом веке Франциско Писсаро из Испании. Но посмотрите на их Андалузских якобы родственников - все как один крепыши, шея длиная, круп небольшой, морда - как голова рекордсмена - дополняет общую картину цельности и некоторой закругленности; у Пасо же - куда более замысловатый облик: тонкие ноздри, широкий лоб, длинные ноги, превращающие ежедневную необходимость взбираться на крутые подъёмы по осыпающимся камням в идеосинкатическое мероприятие, каприз неприспособленной, но дерзкой твари. Пасо похожи на своих хозяев. Тёмные лошадки, среднего роста, но выше средней подтянутости, худые, но широкопалые, пыльные, но опрятные. У тех и других - плоское лицо с широкими скулами. Ñoqa parlamusqaykichis kay Betanzosmantapacha. Ñoqataj kusikullanitaj kay Betanzosman jamusqaykichismanta kay misioneros.

Но то всё лошади из жизни. Лошади - как символ земли, её соли и пота. Есть ещё и другие лошади. Мне их довелось увидеть две. Или одну. Да, это, наверное, была одна и та же лошадь. Белая как облачное небо в солнечный день; плавная, как тень вернувшегося из долгого путешествия друга; когда она переходила в галоп, казалось, что её ноги не достают до земли, когда он стояла, повернув ко мне голову, казалось, что отныне жизнь предрешенна. Один раз она показалась мне на кладбище около Сионских ворот. Это кладбище выходит садом на пустыню и порхает где-то посередине между Гиеной Огненной и Мёртвым морем. Я видела её с дороги ведущей к церкви Спящего Сиона, гуляющую между могилами, словно на арене высоко поднимая ноги, осматривающую по периметру висящие стены кладбища. Она была кем-то временно (или навсегда?) заключенна между стенами кладбища. Облезлая субару парковалась около ворот кладбища. Она могла принадлежать тюремщику-истязателю, хитрому торговцу наркотиков, благочестивому настоятелю монастыря, уставшему от общества старых собеседников - кошек и собак. Он мог говорить с ней на любом языке из принятых здесь. От арабского до латыни.

Во второй раз она показалась нам всем, но кажется видела её только я. Мы пришли в монастырь русской белой церкви на Маслиничной горе покупать ёлку. Чья это была идея не помню, но было это еще в те времена, когда только часть сумасшедших идей исполнялись. Из-за глухих каменных ворот вышла монашенка с клюкой. Выслушав мольбу о Ёлке, она оглядела наш крайне нетрадиционо-православный вид: обрезанные на плечах футболки, полотняные цветные штаны в дырочку, девочки в перемешку с мальчиками. Над монашенкой видимо возобладало любопытство: посмотреть, как мы сумеем проложить свои ряды дарованной свежей ёлкой хотела бы и я. Она пустила нас в безгранный, прозрачный от улегшийся жары летний сад, без окон без дверей в мир мирской. Лианы, сосны, берёзы и ёлки обступили нас со всех сторон чуть только монашенка исчаезла в неизвестном направлении. И конечно же, за одной из увитых лианами берёз стояла белая лошадь. Стояла и как будто бы хотела сказать: "Ну посмотрите, где вы, а где я? Какая вам ёлка, идите лучше в Яар Бен-Шемен и нарубите там дров, нелегально". И подрагивала крупом: "Я вам не верблюд. С ксивниками - к Храму Всех Наций". Где мы через несколько минут и оказались. Без ёлки, но и без особого желания тащить онную на семи тремпах в русалочью гавань. Где тогда стоял наш корабль.

С тех пор корабль проплыл немало морей и повидал немало монастырей, но скажите, те, кто тогда были со мной, пришвартовывался ли кто-нибудь из вас в достаточно северной гавани, чтобы можно было купить там живую ёлку? То-то же. Лошадь вас заколдовала тогда. А вы её и не помните.

Последняя история про лошадей, которую я хочу рассказать, повествует о том, как я участвовала в изнасиловании лошади, вверенной мне для тренировок. Происходило это так. Держась левой рукой за оснащёную специальными шипами уздечку и натягивая её как можно сильнее при малейшей попытке лошади высвободиться, правой рукой, я давила на лошадинный зад, не давая ему выскользнуть из под обвивающих его передних ног жеребца. Жеребец был жгучий брюнет, высокий, качественный и очень красивый, и когда моя ладонь случайно попала между его передним копытом и ребром моей подопечной, я решила, что во имя такой завидной случки, надо не мешать процессу и оставила ладонь где лежала. Морали тут никакой. Просто вспомнилось.